Андрюша и Софа одновременно шагнули в нашу сторону. В руке у мальчишки блеснуло что-то острое.
— Думаешь, это паук их связал? — спросил я у дяди Саши, покосившись на вязаного монстра в углу. — И еще: где сами Конюховы? Они вообще знают, что в их бывшем доме теперь живут такие квартиранты?
— Думаю, сейчас это не главное, товарищ сержант, — сухо отрезал он.
Вязаные детишки подошли ко мне вплотную, и я смог разглядеть их получше. На Андрюше болталась желтая футболка с гоночной машинкой из какого-то мультика и шорты, на Софе — некогда розовое платье с кроликами и воздушными шариками. Одежда напоминала старые половые тряпки, перестиранные сотни раз. Но для шерстяных детей это, похоже, не имело значения.
Андрюша отпустил руку сестры и потянулся ко мне острым предметом. Вблизи я разглядел, что это был швейный вспарыватель для ниток.
— Дядь Саш, помоги! — вырвалось у меня жалобно.
Я дернулся, но веревки держали мертво. Вспарыватель уже почти касался моего горла. Оставалось только молить о пощаде, но я решил не опускаться до этого и, зажмурившись, приготовился. В голове стремительно проносились кадры моей короткой и безумно насыщенной жизни.
— Всё, что могу сейчас, — это поблагодарить за службу, — ответил дядя Саша с пугающим спокойствием.
— Спасибо, блин, — прошептал я, не открывая глаз.
Ждать удара было невыносимо. Вязаный монстренок возился с моим воротом — видимо, пытался раскрыть его пошире, чтобы удобнее вонзить острие. Прошло несколько бесконечно долгих секунд. Я уже представлял, как захожу на последний паром и навсегда отплываю от берегов родного мира, как вдруг Андрюша со всей силы потянул за ворот. Глаза сами распахнулись. Вязаный мальчишка с упорством дергал мой ворот за пуговицу. Наконец та отскочила, звякнула об пол и покатилась в темноту. Несколько котов тут же бросились на звук. Софа тоже сорвалась с места. Началась возня. Вскоре она нашла пуговицу и подбежала к подстреленному пауку, забившемуся в угол, опустилась на колени, погладила его по несуразному брюху, достала откуда-то нитки с огромной иглой и принялась штопать рану.
— Денисыч, ты жив? Что там происходит? — раздался голос дяди Саши из-за спины.
— Вроде да. Кажется, им просто нужны пуговицы.
— Я так и думал.
— В смысле «так и думал»? — опешил я.
Андрюша тем временем шарил своей вязаной рукой по моей куртке с молнией.
— Вспомнил твой рассказ про Ерохина и его банку с пуговицами. Потом увидел этого паучишку с глазами-пуговицами. Ясно же, что ребятишки неопасны.
«Ясно ему…» — эхом отозвалось в голове.
Закончив с первой пуговицей, Андрюша и Софа принялись за вторую.
— Бая, Бая-я-я… — попытался я шепотом позвать знакомого кота, но потом не выдержал: — Баюн!
— Прием строго в порядке очереди, — раздалось мурчание из темноты.
— Помоги нам, скот ученый, — грозно приказал дядя Саша.
— А что насчет диспансеризации?
— Он еще и торгуется. Ладно, Денисов к тебе придет на следующей неделе, — пообещал дядя Саша.
— Эй! — возмутился я. — А сам чего? Постоянно кряхтишь, таблетки какие-то жрешь с утра до вечера, одышка опять же. Думаешь, я не вижу?!
— Офицеры не болеют, — резко отрезал дядя Саша.
— Либо обоих записываю, либо сами выпутывайтесь, — безапелляционно заявил кот.
Дети тем временем принялись срывать с нашей одежды другие пуговицы.
— Дядя Саша, умоляю, рубашка не вечная, а у меня брюки на пуговицах. Не доверяю я этим детишкам с их вспарывателем и вязаными пальцами.
— Ладно, черт с тобой, меня тоже записывай, — сдался начальник.
— СНИЛС и страховой полис с собой?
— Бая!!!
— Понял-понял… Принесете на диспансеризацию.
Через пару минут кот выплыл из тени. В зубах у него блестел небольшой кухонный ножик, которым он принялся разрезать опутавшие нас веревки.
— А побыстрее нельзя? — спросил я, глядя, как недавно подстреленный паук начинает оживать.
— На диспансеризации обязательно скажите офтальмологу, что у вас проблемы со зрением, — отозвался Баюн. — На всякий случай поясняю: я кот — у меня лапки.
С улицы стали доноситься звуки. Кажется, кто-то снимал замок с двери.
Детишки засуетились, срывая всё, до чего дотягивались: выдергивали торчащие нитки, вытаскивали шнурки из ботинок, порвали мне карман. Но когда Андрюша потянулся к лейтенантским звездам, дядя Саша так рявкнул, что даже вязаный пацан от страха отдернул руку.
— Опять убегали, пострелята? Я же вас просила сидеть дома! — раздалось из прихожей.
В этот момент у дяди Саши уже освободились руки. Он быстро выпутался, поднял фонарик и сунул его в карман, нащупал на полу табельное. Паук хотел было снова напасть, но дядя Саша достал из кармана бензиновую зажигалку и чиркнул. Комнату мгновенно озарил олимпийский факел, и паук вжался в угол. Детишки в испуге тоже нырнули во тьму.
— Вы что творите? Уберите огонь сейчас же! — закричала женщина.
Дядя Саша проигнорировал приказ, направив пламя и оружие в сторону входа, где стояла незнакомка. Мгновение — и вязаные малыши уже жались к ее коленям, сбежавшись на голос.
— Что вам здесь надо?! Оставьте нас! — продолжала кричать она, обнимая живых кукол.
— Катерина Семеновна, вы, что ли? — громко спросил дядя Саша, все еще целясь в женщину.
— Дядя Саша?
Мы с Баюном сидели на полу и молча наблюдали за стремительно развивающимся экшеном. Кажется, мы здесь были лишними.
начальник опустил пистолет и, затушив зажигалку, сунул ее в карман и достал фонарь. Когда его свет озарил лицо женщины, я наконец узнал в ней молодую мамочку с фотографии. Это была Конюхова.
***
— Шесть лет назад Толя сказал: «Давай разведемся». Почти сразу после нашего переезда. Дело в том, что ему в городе дали хорошую должность, хороший кабинет, хорошую молоденькую помощницу… А я тогда не работала, бегала бумажки собирала, чтобы группу по инвалидности получить, у меня же операция была… Мы жили в трешке его родителей, которую они ему оставили в наследство, а из совместно нажитого у нас была только машина. Всё мое имущество осталось здесь… — Конюхова обвела рукой стены старого полуживого деревенского дома.
Мы расположились на полу за небольшим журнальным столиком. Светил аккумуляторный прожектор, выхватывая из темноты лица. Конюхова прислонилась к стене, вытянув ноги. Два вязаных ребенка положили шерстяные головы ей на колени, и она ласково гладила их. У нас с дядей Сашей на коленях лежало по коту, которых мы тоже гладили.
— Я этих перемен в его поведении вообще не понимала. Думала, что это из-за смены обстановки: переезд, новая работа, новая жизнь. Только позже узнала, что он давно планировал развод — просто хотел выманить детей из деревни и показать им городскую жизнь, чтобы они потом на суде выбрали его сторону. Мама его принимала акивное участие — обратилась к своим знакомым юристам, деньги нашла, хотя раньше у нее было в долг не допроситься… Оказывается, она всё время винила меня в том, что ее сын перебрался в деревню. У него же образование, перспективы, а тут я со своими огородами, да еще эта группа... В общем капала она ему на мозги, капала и накапала на развод, — женщина закрыла лицо ладонями и зарыдала.
— Так а что с детьми-то? — подал я голос, но дядя Саша шикнул на меня, мол, не торопи события.
— Отсудил, живут с ним, — промямлила сквозь слезы Конюхова.
— То есть это не они? — снова не выдержал я. Мне очень не хотелось, чтобы эти «милые» существа оказались бывшими детьми.
Конюхова замотала головой.
— Этих я связала. Но у них характеры моих Андрюши и Софочки. Они их дубликатики. После развода у меня началась депрессия. Пришлось даже провести некоторое время в больнице. Бывшая свекровь опять же посодействовала. Когда вышла, устроилась в рыбный цех на линию, сняла комнату в общежитии. Думала, если налажу жизнь, смогу потом детей забрать. Но Толя за это время добился, чтобы мне запретили даже брать их на выходные, а потом и вовсе лишил свиданий, мол, психическая, в дурке лежала… — голос Конюховой осип от рыданий. Слова давались ей нелегко, обжигали больное сердце. — Пять лет я боролась за детей. Сменила работу, сняла квартиру, получила справку, что я нормальная. В суд ходила как на работу, принося разные бумажки. Всё без толку. И за это время я ни разу не виделась с детьми. А потом поняла, что устала, что мне нужно хотя бы на пару дней вернуться в родное Безрадное — просто посидеть возле речки, подумать. Взяла билеты на автобус и поехала. В автобусе рядом со мной сидела женщина, всю дорогу вязала и что-то бормотала под нос. Я не обращала внимания: какое мне дело до чужих чудачеств, когда я сама официально чудик? Смотрела в окно, думала о том, как жить дальше и что делать, если навсегда потеряю детей. Я так мечтала вместе с дочкой пойти получать ее первый паспорт, с сыном разучивать на гитаре песню для выпускного…
Дядя Саша сходил к машине и принес термос с кофе. Я тем временем сменил кота на коленях. Рассказ продолжался.
— В общем, сижу я в автобусе, уткнувшись лбом в стекло, как вдруг соседка дергает меня за рукав. Поворачиваюсь, а она мне вязаную рыбку в руку сует — маленькую такую, с палец. Ничего не понимаю, говорю, что мне не надо, пытаюсь вернуть, а тетка не отстает: забирай, мол. Тут рыбка как дернется — я аж подскочила. Женщина усадила меня и шепотом попросила не кричать, а потом сказала, что знает, зачем я на самом деле еду в деревню, и что все задуманное мной — это большой грех.
Мы с дядей Сашей уставились на Конюхову.
— Да… — Катерина взяла паузу, чтобы собраться с духом, а потом произнесла: — Мысли читала мои или видела насквозь, я не знаю. Но она была права. Я ведь действительно ехала к реке совсем не размышлять… — в этот момент дети еще сильнее прижались к ней. — Та женщина сказала, что может помочь. Не так, как бы мне хотелось, но есть способ снова стать матерью. Правда, дети будут выглядеть иначе, но всё равно — это будут мои дети. Надо только принести ей что-то из их вещей. В качестве оплаты она просила раз в неделю привозить ей из города продукты, лекарства и другие вещи по списку, потому что сама она не любила выходить из дома. Я согласилась. Терять мне было нечего. Придя домой, я отыскала в шкафах старые вещи Андрюши и Софы — одежду, игрушки, расчески — и отнесла ей. «Помнишь рыбку, которую я тебе показала в автобусе? — спросила она, подводя меня к веретену, с помощью которого вручную делала пряжу из странной блестящей шерсти. — Это шерсть ночных овец, питающихся лунным светом. Моя семья разводит их более трехсот лет. Из этой пряжи ты сможешь связать себе семью. Конечно, они будут ненастоящие, но пока на них будут вещи твоих детей, они будут вести себя так же, как вели бы себя Андрюша и Софа».
У меня в голове всё это очень плохо укладывалось. Каневский бы точно нашел слова, чтобы как-то это все прокомментировать. Нужно было взять с собой в дом бабкин клубок.
— Я-то думала, она поможет мне каким-нибудь приворотом на мужа, заставит его пойти на уступки, а она такое предложила… Поверьте, я сначала отказалась и ушла. Потому что это ненормально. Тем более учитывая мою шаткую психику… Но потом всё равно вернулась — уже почти не соображала от горя. Так у меня появились они… — Конюхова крепко обняла вязаных детей. — Но они безобидные. Правда! Самые обыкновенные дети, то есть почти обыкновенные… Конечно, мои настоящие Андрюша и Софа уже старше, но я не видела их столько лет, а в памяти они остались именно такими — того возраста и роста, какими я их связала. Я решила запирать их в доме, а сама приезжала на выходные, чтобы видеться с ними и заодно завозить продукты той женщине, которая охотно делилась со мной пряжей. Думаю, она делала это еще и потому, что сама сходила с ума от одиночества. Мы очень много времени проводили с ней за беседами. Когда дети были готовы, я заколотила окна и двери, связала им Колю — чтобы не скучали, — она кивнула на паукообразного шерстяного монстра. — Решила, что так потерплю до совершеннолетия настоящих детей.
Сквозь прорехи в заколоченных окнах пробивались первые утренние лучи. Страшные тени отступали, жуткий дом превращался в обычную унылую сараюшку.
— Через две недели я заметила в доме кота. Потом начала находить пряжу во дворе, на дороге — и поняла: пока меня нет, они бегают в деревню и там хулиганят. Дети… Оказалось, что кошки не могут устоять против этой пряжи. Стоит моим Андрюше и Софе появиться там, где есть кот, как животное обязательно появлялось здесь. Я правда пыталась их запирать и запрещала им уходить, но контролировать их постоянно не могла: мне нужно ездить на работу, продолжать бороться, а в город таких детей не заберешь. У нас тут хотя бы привыкли к подобному…
— Это точно, — кивнул дядя Саша.
— Вот вы и узнали мою тайну… — Конюхова тяжело выдохнула и совсем обреченно произнесла: — Думаю, я знаю, как сложатся мои дальнейшие дела. Как говорила моя соседка по палате: «Бывших психов не бывает». Только я вас очень прошу… Нет, я умоляю! Не распускайте детишек на нитки. Они хорошие, правда, очень добрые и смышленые, просто не такие, как все…
— Мы решим, как поступить. А пока вам придется взять на работе отгулы и последить за детьми пару дней. Их видели, а значит, рано или поздно по их душу придут.
— Хорошо, спасибо, спасибо вам! — снова разрыдалась Конюхова.
— И еще кое-что…
— Да?
— Котов вернуть придется.
***
Из-за всех этих происшествий я сам был на грани нервного срыва, и дядя Саша разрешил мне взять отгул. Проспав почти сутки, словно после дикого похмелья, я почувствовал прилив сил и хорошего настроения. У меня даже родилось несколько сомнительных идей насчет детей Конюховой, и мне не терпелось ими поделиться. Я спешил на работу, но, заметив возле ворот участка ассенизаторскую машину подлеца Нюхова, напрочь забыл обо всем и ускорил шаг.
Зайдя внутрь, я застал дядю Сашу, подписывающим какие-то бумаги под надзором Нюхова и его назойливого адвоката.
— Дядя Саша! Ты чего?! — бросился я к лейтенанту, но тот остановил меня фирменным суровым взглядом.
— Спокойно, сержант. Угомонись. Мы теперь в одной команде, — усмехнулся мне в лицо Дряблов.
— Отвали, — толкнул я его плечом и ушел в другую комнату.
Только когда дверь за ними захлопнулась, а с улицы донесся чахоточный кашель ассенизаторской машины, я вернулся к дяде Саше и, сев напротив, молча впился в него взглядом.
— Денис Денисович, тебе бы научиться не кипишевать раньше времени, — спокойно сказал шеф, открывая пачку любимого мармелада.
Вместо того чтобы прислушаться к совету, я сразу перешел в атаку:
— То есть ты позволишь этому гаду опять здесь кататься? После всего, что он сделал? А мне предлагаешь не кипишевать? Я-то думал, что ты человек принципа…
— Ты сам такие выводы сделал. На самом деле всё обстоит иначе.
— Просвети.
— Хорошо, только не перебивай, — сказал дядя Саша и, закинув горсть мармеладных медведей в рот, продолжил: — Пока ты отдыхал, я провел переговоры с населением леса. Выяснилось, что им жуть как требуются услуги ассенизатора. Болота не справляются, фауна жалуется, между соседями вражда возникает.
— Так ведь они же нечисть. У них даже название соответствующее. Разве для них такие дела имеют значение?
— Да ты, Денисыч, шовинист… Чтоб ты понимал: Леший пообещал выдать Нюхову реальную карту местности — такой нет даже у меня. И сказал, что будет лично следить за его перемещениями и никому не позволит нарушать маршрут.
Шокированный таким внезапным открытием, я с минуту молчал, а потом спросил:
— Ну допустим. Но тебе-то это зачем?
— Затем, что его адвокат — натуральная сволочь и прилипала. Он кого хочешь достанет. Я уже почти сдался. И эта скотина согласилась — в обмен на наш уговор — помочь с делом Конюховой и ее детьми.
— За одну лишь эту сделку согласился? — искренне удивился я.
— У местной, как ты выразился, нечисти золотой запас: не менее десяти процентов от государственного. Знаешь, сколько тут в свое время ошивалось всяких царевичей, графьев, купцов и прочих капиталистов? А татаро-монгол сколько полегло, а? Мы определили тариф на год, а с него выделили процент адвокату. Плюс Конюхова пообещала связать адвокату личного помощника. Ну, как тебе такой расклад? — он смотрел на меня с самодовольной улыбкой.
Мне не оставляли выбора. Я был вынужден признать, что план действительно неплохой, но мне все равно не нравилось, что Нюхов выходит сухим из воды, да еще и в плюсе. Тут дядя Саша словно прочитал мои мысли:
— Да ты и сам знаешь, какие наши соседи из леса непостоянные. Сегодня ассенизатор им друг, а завтра — закуска. Они же нечисть.
Тут до меня начало доходить и я почувствовал, как злость отпускает, а по лицу расползается улыбка:
— Ну, допустим, получится. Добьемся, что Конюховой позволят видеться с детьми. А с вязаными что делать?
— Помнишь бабкин клубок?
— Такое разве забудешь… Он мне до сих пор снится. Говорят, конечную точку найти удалось, а весь путь занял меньше времени, чем ожидалось, но это уже совсем другая история…
— Так вот. У этой пряжи из ночных овец поразительная способность к логистике. На нее не действуют заклинания, гипноз и ложные ориентиры. А у нас только за прошлый год пропало в лесу тринадцать грибников. Понимаешь, к чему я веду?
— Хочешь организовать местный поисковый отряд? — с сомнением предположил я.
— Почему нет?
— А люди не будут в страхе убегать, заметив вязаных детишек?
— А мы им котиков дадим в помощь, чтобы смягчить облик. Можно же хотя бы попробовать.
— Ну да, можно… А с пауком Колей что?
— А Колю я отправил бывшей свекрови Катерины в качестве подарка. Говорят, она всегда была неравнодушна к домашним зверушкам. Ладно, пойдем, нам пора.
— Это куда это? Новое дело?
— Нет. На диспансеризацию. Ты что, забыл?
Александр Райн
