— Так, мужчины, вопрос у нас с вами сегодня будет очень деликатный и очень не-о-жи-дан-ный. Не знаю, как для вас, для меня точно, — начал собрание начальник цеха, когда все работники собрались в столовой. — Как вы знаете, у нас появился новый сотрудник. Вернее, сотрудниЦА, — он с нажимом выделил «-ца» и даже повторил, — сотрудница. И я всё понимаю. Молодая. Привлекательная. Пахнет духами. И многие тут разведены. Ну или говорят, что разведены. Это я тоже понимаю.
Начальник обвел взглядом усталые закопченные лица. Кто-то улыбался.
— Но надо понимать, — резко сменил он тон, — что здесь не бар, не клуб и вообще не место, чтобы зажимать по углам или щупать пусть и красивую, но всё-таки такую же сотрудницу. К тому же с особенностями… — он запнулся и посмотрел в сторону. — Ну вы поняли.
— Так она всё равно никому не расскажет, — раздался чей-то голос с задних рядов. По столовой прокатился гогот.
— Качемазов, это ты, что ли, ее там домогался? — голос начальника ударил хлыстом. Все умолкли.
— Нет, Георг Саныч, даже в мыслях не было. Какое там — у меня же Катька, вы ее видели! — начал было оправдываться слесарь, понимая, что, как обычно, сболтнул лишнее.
— Ну хоть где-то про Катьку вспомнил, — зашушукались мужики, посмеиваясь над коллегой.
Качемазов огрызнулся, пообещав выбить зубы всем острякам. Те в ответ предложили попробовать, и он деликатно забрал слова назад.
— Короче, мне тут некогда вас воспитывать и объяснять про мальчиков, девочек, пестики и тычинки. Я Лаврову еле уговорил не подавать заявление. Пришлось Нину Ивановну подключать. Та помогла, но обещала лично завальцевать хозяйство тому, кто еще раз ее внучку хоть пальцем тронет. А вы знаете: она слов на ветер не бросает.
Мужики знали. Крановщица Нина Ивановна уже три года как на пенсии, а многим до сих пор мерещится ее грозный крик, из-за которого МЧС тогда присылало предупреждения сразу трем ближайшим районам. А еще руки у мужиков до сих пор по привычке тянутся к голове — проверить, на месте ли каска.
Нина Ивановна отличалась снайперской меткостью: могла из кабины крана попасть белке в глаз металлической шайбой или сбить лошадь на ходу ботинком, которых у нее в кабине был нескончаемый запас и которые она постоянно кидала в голову криворуким стропальщикам. Да и в тюрьму за домогательство никому не хотелось.
Началось всё месяц назад, когда на предприятие пришла двадцатилетняя глухонемая Настя — внучка Нины Ивановны, которую бабка пристроила уборщицей. Девчонка хорошая, работящая, учится в колледже по специальной онлайн-программе на инженера-строителя, до этого подрабатывала то там, то тут. Но бабка настаивала на дипломе и обещала выгнать из дома, где они жили вдвоем, если внучка так и собирается всю жизнь в уборщицах ходить. Нина Ивановна не зря столько лет седлала заводской кран и зарабатывала себе репутацию. «Сперва шваброй помашет, потом, как диплом получит, в кабинет перейдет, а там… А там видно будет, это уже не моя забота», — рассуждала про себя крановщица.
И вот с первой же недели на Настю стали заглядываться заводские. То бесстыдно глазами раздевают, то в щеку слюняво чмокнут на ходу, то какие-то неприличные знаки руками показывают. А порой и шлепнуть могли, когда она воду из тряпки выжимала в ведро. Девчонка начала шугаться и всегда была начеку, следя за проходящими мимо нее огромными и сильными мужчинами, мычала что-то грозное, угрожая двинуть тряпкой по морде.
Однажды, когда она отмывала душевую после трудового дня, к ней сзади незаметно подошел задержавшийся токарь и прижал к стене всем своим весом. Начал слюнявить ей шею, черные от сажи руки запускал под рубашку, что-то там шептал. Но она чувствовала лишь его разгоряченное, как у загнанной лошади дыхание. Настя зажмурилась изо всех сил, всхлипнула и приготовилась к худшему. Тут на железной лестнице послышались чьи-то шаги, и токарь вылетел из душевой, как плохо закрепленная в станке заготовка. Настя сползла по стенке на мокрую плитку и проплакала с полчаса. Потом переоделась и пошла прямиком в кабинет директора, который обычно уходил последним.
На время от Насти отстали, но посматривать в ее сторону не прекратили: уж больно хороша была девчонка. Нравилась она многим — разве что кроме Вадика Колбунова, главного юмориста на предприятии. Все любили Колбунова. Человек умел бородатые с проседью анекдоты рассказать так, что даже их авторы не смогли бы сдержать смех. Ходячий прикол, душа любой компании, заводила, дамский угодник и… при этом абсолютно холостой в свой тридцать один.
Колбунов никогда не приставал к уборщице, не делал ей скабрезных намеков и не раздевал глазами. Он знал, что заполучит ее без труда: пара лучших шуток, комплимент, фирменный взгляд — и готово. Будь ты хоть главная недотрога планеты, устоять перед животным магнетизмом Колбунова не выйдет. Тем более если ты глухонемая уборщица. Но Вадику она была неинтересна, до тех пор пока по заводу не поползли сплетни о том, что Колбунов сдулся. Мол, уж он-то должен был припарковаться в этом цветущем саду и разбросать там свои семена, чтобы поглотить сад с концами. Иначе не такой уж он и ловелас, каким себя мнит, да и шутки его поистрепались вместе с хваленой модельной внешностью.
Колбунов не обращал внимания на эти сплетни, но мужики начали в открытую над ним глумиться:
— Чё, Вадян, не тянешь нашу гордую владычицу белых тронов? Или Герасима опасаешься? Нам по понедельникам всё про свои похождения чешешь, а этого заморыша ссышь в постель уложить?
Отомстить неприступной поломойке за ее отказы мечтал каждый второй на заводе, но поскольку шансов у них не было, Колбунов мог отыграться за всех.
— Неделя, — внезапно выдал во время очередного перекура Колбунов.
— Чего «неделя»? — не поняли мужики.
— Неделя — и она… ну глухая эта, на работу мне начнет домашнюю еду таскать и бегать за мной хвостиком.
— А если нет? — взял его на понт токарь.
— С меня стол, — без улыбки ответил Колбунов. — Но если будет по-моему, то с каждого мне по блоку.
Довольный смех заполнил беседку: пари на заводе любили. Но Вадик был серьезен как никогда. Каждый желающий тут же вступил в этот спор и пообещал оплатить курево. В итоге получалось четырнадцать блоков «Парламента» против шикарной поляны.
Вадик не сомневался в успехе. Порой он умудрялся затащить к себе домой таких пафосных и богатеньких штучек, что какая-то там замухрышка казалась ему уровнем для начинающих. Он потратил два дня, присматриваясь к цели, сделал для себя кое-какие пометки, выписал лучшие шутки в блокнот. И лишь когда наступил момент для атаки, до него вдруг дошло, что анекдоты на бумаге — это мало того что не смешно, так еще и выглядит странно. Но пути назад уже не было.
Подойдя к уборщице осторожно сбоку, чтобы та его увидела и резко не шарахнулась в сторону, он кивнул и улыбнулся одной из самых обворожительных своих улыбок. Та никак не отреагировала и продолжала смотреть на него, ожидая подвоха. Колбунов растерялся, но лишь на секунду. Сделав шаг навстречу уборщице, он рассказал ей самую убойную шутку, надеясь, что та читает по губам. Но девушка не читала. Тогда Вадик протянул ей блокнот. Настя настороженно взглянула на текст, не трогая бумагу, словно та была капканом, и, прочитав шутку, с недоумением уставилась на Колбунова.
«Может, она вообще читать не умеет? — задумался Вадик. — Тогда это дохлый номер...» Надо было что-то делать дальше, но ничего не приходило в голову. Тогда Колбунов еще раз неуклюже улыбнулся и быстро удалился прочь.
Понимая, что главные его козыри просто не работают в этой системе координат, Вадик решил использовать дедовы методы — банальные, но надежные. На следующий день он принес на работу цветы и под любопытствующими взорами бегал с этим букетом полчаса, пока не нашел уборщицу в бухгалтерии. Галантно вручив цветы Насте при бухгалтершах, он подмигнул ей и вернулся к работе. Весь день Колбунов исподтишка следил за девушкой и убедился: она ни разу не взглянула в его сторону. Вечером ему опять понадобилось зайти в бухгалтерию, подписать какие-то бумаги. На подоконнике в вазе стоял его букет.
— Спасибо вам, Вадим Андреевич за цветы, очень красивые, — расплылась в какой-то многозначительной улыбке одна из бухгалтерш, а вторая вслед за ней растянула рот еще шире. — Настенька нам вазу нашла. Хорошая девочка. А чем вы, Вадим, заняты сегодня вечером?
— Играю в керлинг, — буркнул тот первое, что пришло в голову.
— Ой, а я, кстати, очень хорошо полы натираю. Так, что любой камушек всегда попадает точно в цель, — проворковала вторая бухгалтерша и закусила губу так сильно, что получилось не эротично, а травматично.
Погруженный в собственные мысли, Колбунов вышел из кабинета и вернулся в цех, разрабатывая на ходу новый план. На следующий день он пришел на работу в полной боевой готовности. Сегодня он простыми и понятными жестами объяснит этой бестолочи, что хочет позвать ее в кафе, а там... А там игристое и филе тунца в сливочно-горчичном соусе любому язык развяжут, даже глухонемому.
В конце смены, подойдя к объекту всех своих внезапных проблем, Колбунов начал активно размахивать руками перед уборщицей, изображая ужин, прогулку, распитие шампанского, и достиг таких высот, что мог бы участвовать в чемпионате мира по игре в «крокодила». Но эта девушка либо реально его не понимала, либо нарочно прикидывалась. В последний раз махнув рукой, Колбунов был вынужден признать поражение.
В пятницу после работы Вадик отвел мужиков в рюмочную, где оставил половину своего аванса. Его хвалили за старания, за накрытую поляну, беззлобно посмеивались и предлагали не унывать, но он был угрюм и задумчив. Ему было плевать на спор. Проблема лежала глубже — в его самолюбии. Колбунов во чтобы то ни стало решил дойти до конца.
продолжение следует...
Александр Райн